Хочет ли женщина знать «свое место»?
Хочет ли женщина знать «свое место»?
Каков феминизм на Северном Кавказе? Что делает женщин Дагестана, Чечни и Ингушетии более уязвимыми? Кто помогает им бороться за свои права и спасаться от семейного насилия? Рассказывает журналистка и правозащитница Светлана Анохина

— Расскажите своем опыте и журналистской деятельности.

— Уже много лет я бессменный редактор портала «DAPTAR: Женское пространство Кавказа». Он был основан в 2014 году, и сначала я работала там как внештатный журналист. Потом я стала главным редактором. Темы, которые мы освещаем в издании, мне очень близки. Я родилась и большую часть своей жизни прожила в Дагестане, и местные реалии хорошо понимаю. Изначально DAPTAR был создан, чтобы показать все аспекты жизни женщины на Северном Кавказе, в том числе культурологические: кто эта кавказская женщина, которая «знает свое место»? Где именно это «место»? Хочет ли она его «знать»? Потом у нас стало больше материалов правозащитного характера. 

— У вас на портале есть рубрика о кавказском феминизме. Каков он?

— В кавказском феминизме много внутренних противоречий, и мне очень интересно разговаривать с женщинами о том, что для них такое феминизм, что они чувствуют по отношению к этому понятию, и с чем им приходилось сталкиваться в жизни. Все попытки «столичных» феминисток рассказать нам, как себя вести, «освободить» и «раскрепостить» нас — я говорю «нас», потому что сама себя мало соотношу с крупными центральными городами России, и очень сильно ассоциирую себя с Кавказом — вызывают у наших женщин напряжение. 

Например, большие сложности возникают, когда речь заходит о хиджабах. То, как кавказские феминистки уже больше десяти лет говорят о хиджабе, совпадает с современной тенденцией рассматривать различные феномены через деколониальную линзу. Многие женщины считают, что выбор в пользу ношения хиджаба — это результат их собственной борьбы, им приходилось отстаивать это право. А женская борьба, борьба за право иметь свое мнение — это феминистское явление. Это мнение может не нравиться тем, кто считает, что хиджаб — признак подчиненного положения женщины, и в чем-то они правы. Но когда кто-то начинает рассказывать кавказским женщинам, мусульманкам, что они должны немедленно сбросить платок и выкинуть его, они мало чем отличаются от патриархальных мужчин, указывающих женщинам, как им себя вести. Нужно учитывать, что на современном Кавказе никаб [прим. темный головной убор, закрывающий лицо] — это признак свободомыслия. Это кажется опасным и иногда приравнивается к экстремизму. Если женщины решаются на такого рода «закрытость», они сильно рискуют, и, очевидно, для них это очень важно.

— Как возникла ваша кризисная группа «Марем» и чем она занимается?

— Так как я занималась женскими проблемами, и на сайте DAPTAR указаны номера телефонов для тех, кому нужна юридическая или психологическая помощь, мне приходилось сталкиваться с прямыми обращениями за помощью. Так как я к тому моменту была знакома с многими правозащитными организациями и людьми, которые там занимаются женскими проблемами, то могла на какие-то запросы отвечать самостоятельно. К 2019 году у меня накопился достаточный опыт эвакуации женщин и помощи в возбуждении уголовных дел. Я выступала в качестве представителя потерпевшей по делу о групповом изнасиловании. Меня это дело потрясло, это травмирующий опыт. И я видела, как проходят суды по таким делам. 

“То, как кавказские феминистки уже больше десяти лет говорят о хиджабе, совпадает с современной тенденцией рассматривать различные феномены через деколониальную линзу”

В 2019 году мы познакомились с Марьям Алиевой, популярной в Дагестане блогеркой. Она ведет страницу «Дневники горянки», которую неоднократно сносили из-за жалоб возмущенной публики. Я делала с ней интервью: хотела написать об этой девушке, которая носит национальный костюм, живя в Москве. Наш разговор от этнографии быстро перешел к правозащите. Мы объединились и потом к нам примкнула еще одна женщина, так мы решили набрать мобильную группу по Северному Кавказу, включающую юристов, активистов и психологов. 20 июля 2020 года мы заявили о нашем существовании в этом формате. 

Мы взяли название «Марем» в память о замученной пропавшей без вести молодой женщине из Ингушетии Марем Алиевой. У нее была страшная судьба, с ней произошли все ужасы, которые могут случиться с женщиной на Северном Кавказе. Муж похитил ее совсем молодой девушкой, и к тому моменту у него уже было две жены. Наказывая ее, он отрезал ей фалангу большого пальца, грозился отобрать у нее детей. Она несколько раз сбегала. В 2015 году она пропала после череды физического и психологического насилия и до сих пор не найдена ни живой, ни мертвой. Мне показалось важным взять такое название, потому что о ней пытаются забыть. Мне хотелось, чтобы это имя было напоминанием о том, что любое обращение нуждается в очень серьезном отношении, что нельзя отмахиваться и говорить: «Да она просто себе накручивает!». Ценой такой небрежности может быть человеческая жизнь. 

Поначалу работа шла бодро, нас было много и мы совместно решали сложные проблемы. Потом у нас появилась кризисная квартира, куда мы могли на некоторое время селить женщин, бегущих от насилия. Там они имели возможность передохнуть, пока мы решали, куда стоит их отправить дальше и как им помочь. Эта квартира перестала существовать 10 июня 2021 года, когда совместные силы дагестанской и чеченской полиции ворвались туда в поисках Халимат Тарамовой. Все мы, трое человек, в тот момент находившихся в квартире, а также девушка, на которую был оформлен съем этой квартиры, вынуждены были уехать из России. 

“Мне хотелось, чтобы это имя — «Марем» — было напоминанием о том, что любое обращение нуждается в очень серьезном отношении”

Однако отдельные люди остаются в поле, в Ингушетии, Чечне и Дагестане. Это те республики, откуда больше всего обращений. Реже бывают обращения из Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и Карачаево-Черкесии. Наши люди работают в республиках, иначе бы мы не справились. Они не готовы называть свои имена, потому что все инициативы, направленные на отстаивание прав женщин и детей, подвергаются очень жесткому давлению. Это началось еще до пандемии Covid-19, и с каждым месяцем становилось ощутимее. НКО объявляют иноагентами, они закрываются, сталкиваются с противодействием полиции. Мы не зарегистрированы официально и работаем как партизанская команда активистов и волонтеров — нас закрыть нельзя. 

— В одном из интервью вы упоминали, что после начала полномасштабного вторжения в «Марем» стало поступать меньше обращений. С чем это связано?

— Причина меньшего количества обращений точно такая же, как и во время пандемии. Мы тогда ожидали увеличение потока обращений, а их вдруг стало меньше. Мы считаем, что что в таких случаях женщины, которые еще недавно могли проклинать своих мучителей, вдруг остро ощущают, что нужны своей семье и должны терпеть все проблемы. Если им кажется, что брат, муж или кто-то еще из родственников ушел воевать (не чтобы убивать и грабить, а чтобы «защищать родину»), традиционная роль требует их поддерживать и ждать своих родных. Но я думаю, что это ненадолго. Когда эти мужчины вернутся с зоны боевых действий и покажут, чему их там научили, мы, к сожалению, получим гораздо больше обращений.

— Чем ситуация с правами женщин и гендерным, в частности домашним насилием, в республиках Северного Кавказа отличается от ситуации в России в целом? 

— Ситуация с защитой прав женщин в России очень плохая. Она стала еще хуже, когда декриминализировали домашнее насилие [прим. в начале 2017 года побои в отношении близких родственников из разряда уголовных преступлений были переведены в административные правонарушения, если такое действие было совершено впервые], что отмечают и аналитики, и сотрудники НКО. На Северном Кавказе ситуация всегда была сложнее, чем в остальных частях России. Здесь очень трудно представить организацию, которая могла бы открыто заниматься защитой прав женщин. 

Например, одно из прав женщин — жить со своим ребенком после развода. В Чечне и Ингушетии этого практически невозможно добиться в суде. Ольга Гнездилова, адвокат «Правовой инициативы», обратила внимание на ответ российской власти на претензии ЕСПЧ по этому поводу: «У них так принято. Оставлять ребенка у отца после развода и не давать возможность видеться с матерью — это их традиция». Такой ответ показал, что потакать тем традициям, которые угнетают женщин, чтобы не ссориться с местными мужчинами — это сознательно проводимая политика государства. Высказывания Рамзана Кадырова по этому поводу также говорят сами за себя. Сводятся они к тому, что жену можно бить время от времени. А про культурные нормы, согласно которым женщина должна быть покорна, услужлива, хозяйственна и рожать детей, и говорить нечего. 

— Как силовые структуры участвуют в сохранении ультрапатриархального порядка? Почему для женщин Кавказа «правосудие» и закон работает иначе?

— Насколько мы знаем, у силовых структур в России есть неформальное распоряжение не вмешиваться в кейсы с Северного Кавказа, поэтому они содействуют возвращению сбежавших жертв насилия семьям. Мы очень часто с этим сталкиваемся: и московские, и петербургские, и другие полицейские ведут себя в этом отношении одинаково. В нашу кризисную квартиру в Махачкале ворвались совместные силы чеченской и дагестанской полиции. Почему приехала полиция из другой республики? Видимо, к проблеме сбежавших женщин они подходят сообща.

“Женщины, которые еще недавно могли проклинать своих мучителей, вдруг остро ощущают, что нужны своей семье и должны терпеть все проблемы”

Особые правила действуют и внутри самих республик. Адвокатки из Ингушетии и Чечни признавались, что «боевиков легче защищать, чем женщин». На заседаниях суда женщин поддерживают только их близкие, а на защиту мужчин приходит огромное количество сочувствующих. Возьмем дело Шемы Темаговой, которую муж чуть не убил лопатой, ударив по голове сзади. Его выпустили в зале суда! На слушание дела приходило много мужчин, которые его поддерживали. После рузмана [прим. Пятничного намаза] они собирались, приходили в суд, и сидели там, одобрительно кивая. Аргумент о том, что «жена вела себя плохо и доставала мужа» здесь для многих убедителен. 

Адвокаткам тяжело работать, потому что на них постоянно давят и стыдят: «Посмотри, за кого ты заступаешься! Ты что, за «проститутку» заступаешься? Да ты из какого рода?» и так далее. Часто адвокатки работают над одним делом в паре, а на суды ходит не чеченка или ингушка, а русская, потому она менее чувствительна к такого рода манипуляциям. Я так работала со своей коллегой над делом о групповом изнасиловании. Мужчины в зале ожидали, что мы просто смутимся и опустим глаза, потому что для нас невыносимо произносить и слышать слова, описывающие сексуализированное насилие. Они всегда рассчитывают на такой ход дела. 

Когда женщина пытается сделать так, чтобы дети остались жить с ней или забрать уже похищенного ребенка, она также сталкивается с серьезными сложностями. Она может даже выиграть дело, но на уровне судебных приставов все застопорится. Из солидарности с мужчиной приставы будут саботировать процесс возврата ребенка матери. По ингушским, чеченским и частично дагестанским представлениям, ребенок принадлежит роду отца. Поэтому выиграть дело — это еще не все: нужно еще добиться, чтобы решение суда действительно было исполнено.

— Существуют ли на Северном Кавказе еще какие-то самоорганизованные инициативы или группы взаимопомощи, которые борются за права женщин? 

— В Ингушетии есть команда, ведущая канал «Что хочу сказать, Мадо». Там же был дискуссионный клуб, который дерзнул заговорить о феминизме, чтобы разобраться, что именно в нем так беспокоит общественность. Планируемую дискуссию сразу же зарубили. Это настолько возмутило людей, что они начали следить за девушками, угрожать им, выкладывать личные данные, связываться с их родными, призывать «разобраться». Что касается Чечни, то тут говорить о каких-то самоорганизованных группах не стоит, потому что тем самым их можно попросту подставить. В Дагестане полегче, а лучше всего дело обстоит в Северной Осетии. Там есть организация «ХОТÆ» [прим. в переводе с осетинского «Сестры»], которое основала Агунда Бекоева вместе с единомышленницами. Они говорят о проблемах женщин и некоторые из этих проблем пытаются решить. В Дагестане еще была группа девушек, которые вели паблик «Феминисткой Дагестан». 

“Потакать тем традициям, которые угнетают женщин, чтобы не ссориться с местными мужчинами — это сознательно проводимая политика государства”

Вообще, на Северном Кавказе много людей, которые не ассоциируют себя с феминизмом, но при этом стоят на вполне феминистских позициях, отстаивая права женщин в тех границах, в которых считают возможным. И я считаю феминистской борьбой любую защиту прав женщин, которую сами женщины инициировали. Защиту любых прав, в том числе в рамках ислама — а с этим на Северном Кавказе тоже не все гладко. Я как-то видела забавные рассуждения в одной из мусульманских групп: «Братья, мы сами виноваты! Если бы уважали женщин согласно исламу, феминистки бы к нам не проникли». И они в чем-то правы, потому что если бы люди следовали мусульманским предписаниям, женщинам реже пришлось бы бежать и обращаться к нам. Например, мне поступило обращение о том, что муж вымогает у жены денег за развод. Вообще-то предполагается, что если женщина хочет развестись, ей нужно выплатить «махр»: в исламском семейном праве — это имущество, которое муж дарит жене при заключении брака. Это может быть квартира, кольцо, все что угодно. Но все эти решения принимаются мужчинами, а они считают женщин недалекими существами и трактуют предписания так, как удобно им. У нас были кейсы, когда мы обращались к представителям исламского духовенства, если от заявительницы есть такой запрос. 

— Насколько женщины на Северном Кавказе включены в общую политическую и активистскую повестку?

— Женщины довольно хорошо представлены в разных организациях. Например, в «Команде против пыток» много женщин. В дагестанском «Мемориале» тоже работало много женщин. Если говорить о низовых инициативах, то в Махачкале существует активистская группа с градозащитной и экологической направленностью «Город наш». Она возникла, когда городская власть пыталась уничтожить единственный парк в Махачкале и поставить там музей «истории России». Тогда многие вышли на защиту парка, и активистская группа осталась и работает до сих пор. 

В Дагестане женщины политически активны. Это можно увидеть на примере протестов против мобилизации. Перед дагестанским митингом была попытка протеста в Чечне, и нашлись женщины, которые вышли на улицы. Но мы хорошо знаем, чем это закончилось: их притащили куда надо, вызвали мужей и сказали им, чтобы избили своих жен, если не хотят, чтобы это сделали полицейские. Кроме того, сыновьям этих женщин вручили повестки. В Махачкале все прошло мягче, женщины там свободнее. Но надо понимать, что они никогда не выходят ради себя — они всегда выходят ради мужчин в своей семье. Это социально одобряемый протест, и даже силовики считают, что женщины имеют право защищать своих сыновей, братьев, отцов и мужей. 

Также нужно понимать, что в целом дагестанский митинг не был антивоенным, он был против мобилизации. Однако были и те, кто имел более четкую политическую позицию, многих из них задержали, и были случаи избиения и унижения женщин в полицейских участках. В таких случаях женщины редко заявляют о побоях. Как замечает руководитель северокавказского филиала «Комитета против пыток» Екатерина Ванслова, для того чтобы возбудить дело, необходимо проходить судебно-медицинскую экспертизу и задокументировать следы насилия. Для мусульманок это может быть недопустимо, потому что, во-первых, потребуется раздеваться (и скорее всего перед мужчиной), а во-вторых, фотографии обнаженных участков тела отправят в прокуратуру. Политически активные женщины на Северном Кавказе более уязвимы в ситуациях столкновения не только с мужским насилием, но и с насилием государства.

Поделиться публикацией:

После медиа
Военная экономика и куриные яйца
Posle media
Истоки одержимости

Подписка на «После»

Хочет ли женщина знать «свое место»?
Хочет ли женщина знать «свое место»?
Каков феминизм на Северном Кавказе? Что делает женщин Дагестана, Чечни и Ингушетии более уязвимыми? Кто помогает им бороться за свои права и спасаться от семейного насилия? Рассказывает журналистка и правозащитница Светлана Анохина

— Расскажите своем опыте и журналистской деятельности.

— Уже много лет я бессменный редактор портала «DAPTAR: Женское пространство Кавказа». Он был основан в 2014 году, и сначала я работала там как внештатный журналист. Потом я стала главным редактором. Темы, которые мы освещаем в издании, мне очень близки. Я родилась и большую часть своей жизни прожила в Дагестане, и местные реалии хорошо понимаю. Изначально DAPTAR был создан, чтобы показать все аспекты жизни женщины на Северном Кавказе, в том числе культурологические: кто эта кавказская женщина, которая «знает свое место»? Где именно это «место»? Хочет ли она его «знать»? Потом у нас стало больше материалов правозащитного характера. 

— У вас на портале есть рубрика о кавказском феминизме. Каков он?

— В кавказском феминизме много внутренних противоречий, и мне очень интересно разговаривать с женщинами о том, что для них такое феминизм, что они чувствуют по отношению к этому понятию, и с чем им приходилось сталкиваться в жизни. Все попытки «столичных» феминисток рассказать нам, как себя вести, «освободить» и «раскрепостить» нас — я говорю «нас», потому что сама себя мало соотношу с крупными центральными городами России, и очень сильно ассоциирую себя с Кавказом — вызывают у наших женщин напряжение. 

Например, большие сложности возникают, когда речь заходит о хиджабах. То, как кавказские феминистки уже больше десяти лет говорят о хиджабе, совпадает с современной тенденцией рассматривать различные феномены через деколониальную линзу. Многие женщины считают, что выбор в пользу ношения хиджаба — это результат их собственной борьбы, им приходилось отстаивать это право. А женская борьба, борьба за право иметь свое мнение — это феминистское явление. Это мнение может не нравиться тем, кто считает, что хиджаб — признак подчиненного положения женщины, и в чем-то они правы. Но когда кто-то начинает рассказывать кавказским женщинам, мусульманкам, что они должны немедленно сбросить платок и выкинуть его, они мало чем отличаются от патриархальных мужчин, указывающих женщинам, как им себя вести. Нужно учитывать, что на современном Кавказе никаб [прим. темный головной убор, закрывающий лицо] — это признак свободомыслия. Это кажется опасным и иногда приравнивается к экстремизму. Если женщины решаются на такого рода «закрытость», они сильно рискуют, и, очевидно, для них это очень важно.

— Как возникла ваша кризисная группа «Марем» и чем она занимается?

— Так как я занималась женскими проблемами, и на сайте DAPTAR указаны номера телефонов для тех, кому нужна юридическая или психологическая помощь, мне приходилось сталкиваться с прямыми обращениями за помощью. Так как я к тому моменту была знакома с многими правозащитными организациями и людьми, которые там занимаются женскими проблемами, то могла на какие-то запросы отвечать самостоятельно. К 2019 году у меня накопился достаточный опыт эвакуации женщин и помощи в возбуждении уголовных дел. Я выступала в качестве представителя потерпевшей по делу о групповом изнасиловании. Меня это дело потрясло, это травмирующий опыт. И я видела, как проходят суды по таким делам. 

“То, как кавказские феминистки уже больше десяти лет говорят о хиджабе, совпадает с современной тенденцией рассматривать различные феномены через деколониальную линзу”

В 2019 году мы познакомились с Марьям Алиевой, популярной в Дагестане блогеркой. Она ведет страницу «Дневники горянки», которую неоднократно сносили из-за жалоб возмущенной публики. Я делала с ней интервью: хотела написать об этой девушке, которая носит национальный костюм, живя в Москве. Наш разговор от этнографии быстро перешел к правозащите. Мы объединились и потом к нам примкнула еще одна женщина, так мы решили набрать мобильную группу по Северному Кавказу, включающую юристов, активистов и психологов. 20 июля 2020 года мы заявили о нашем существовании в этом формате. 

Мы взяли название «Марем» в память о замученной пропавшей без вести молодой женщине из Ингушетии Марем Алиевой. У нее была страшная судьба, с ней произошли все ужасы, которые могут случиться с женщиной на Северном Кавказе. Муж похитил ее совсем молодой девушкой, и к тому моменту у него уже было две жены. Наказывая ее, он отрезал ей фалангу большого пальца, грозился отобрать у нее детей. Она несколько раз сбегала. В 2015 году она пропала после череды физического и психологического насилия и до сих пор не найдена ни живой, ни мертвой. Мне показалось важным взять такое название, потому что о ней пытаются забыть. Мне хотелось, чтобы это имя было напоминанием о том, что любое обращение нуждается в очень серьезном отношении, что нельзя отмахиваться и говорить: «Да она просто себе накручивает!». Ценой такой небрежности может быть человеческая жизнь. 

Поначалу работа шла бодро, нас было много и мы совместно решали сложные проблемы. Потом у нас появилась кризисная квартира, куда мы могли на некоторое время селить женщин, бегущих от насилия. Там они имели возможность передохнуть, пока мы решали, куда стоит их отправить дальше и как им помочь. Эта квартира перестала существовать 10 июня 2021 года, когда совместные силы дагестанской и чеченской полиции ворвались туда в поисках Халимат Тарамовой. Все мы, трое человек, в тот момент находившихся в квартире, а также девушка, на которую был оформлен съем этой квартиры, вынуждены были уехать из России. 

“Мне хотелось, чтобы это имя — «Марем» — было напоминанием о том, что любое обращение нуждается в очень серьезном отношении”

Однако отдельные люди остаются в поле, в Ингушетии, Чечне и Дагестане. Это те республики, откуда больше всего обращений. Реже бывают обращения из Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и Карачаево-Черкесии. Наши люди работают в республиках, иначе бы мы не справились. Они не готовы называть свои имена, потому что все инициативы, направленные на отстаивание прав женщин и детей, подвергаются очень жесткому давлению. Это началось еще до пандемии Covid-19, и с каждым месяцем становилось ощутимее. НКО объявляют иноагентами, они закрываются, сталкиваются с противодействием полиции. Мы не зарегистрированы официально и работаем как партизанская команда активистов и волонтеров — нас закрыть нельзя. 

— В одном из интервью вы упоминали, что после начала полномасштабного вторжения в «Марем» стало поступать меньше обращений. С чем это связано?

— Причина меньшего количества обращений точно такая же, как и во время пандемии. Мы тогда ожидали увеличение потока обращений, а их вдруг стало меньше. Мы считаем, что что в таких случаях женщины, которые еще недавно могли проклинать своих мучителей, вдруг остро ощущают, что нужны своей семье и должны терпеть все проблемы. Если им кажется, что брат, муж или кто-то еще из родственников ушел воевать (не чтобы убивать и грабить, а чтобы «защищать родину»), традиционная роль требует их поддерживать и ждать своих родных. Но я думаю, что это ненадолго. Когда эти мужчины вернутся с зоны боевых действий и покажут, чему их там научили, мы, к сожалению, получим гораздо больше обращений.

— Чем ситуация с правами женщин и гендерным, в частности домашним насилием, в республиках Северного Кавказа отличается от ситуации в России в целом? 

— Ситуация с защитой прав женщин в России очень плохая. Она стала еще хуже, когда декриминализировали домашнее насилие [прим. в начале 2017 года побои в отношении близких родственников из разряда уголовных преступлений были переведены в административные правонарушения, если такое действие было совершено впервые], что отмечают и аналитики, и сотрудники НКО. На Северном Кавказе ситуация всегда была сложнее, чем в остальных частях России. Здесь очень трудно представить организацию, которая могла бы открыто заниматься защитой прав женщин. 

Например, одно из прав женщин — жить со своим ребенком после развода. В Чечне и Ингушетии этого практически невозможно добиться в суде. Ольга Гнездилова, адвокат «Правовой инициативы», обратила внимание на ответ российской власти на претензии ЕСПЧ по этому поводу: «У них так принято. Оставлять ребенка у отца после развода и не давать возможность видеться с матерью — это их традиция». Такой ответ показал, что потакать тем традициям, которые угнетают женщин, чтобы не ссориться с местными мужчинами — это сознательно проводимая политика государства. Высказывания Рамзана Кадырова по этому поводу также говорят сами за себя. Сводятся они к тому, что жену можно бить время от времени. А про культурные нормы, согласно которым женщина должна быть покорна, услужлива, хозяйственна и рожать детей, и говорить нечего. 

— Как силовые структуры участвуют в сохранении ультрапатриархального порядка? Почему для женщин Кавказа «правосудие» и закон работает иначе?

— Насколько мы знаем, у силовых структур в России есть неформальное распоряжение не вмешиваться в кейсы с Северного Кавказа, поэтому они содействуют возвращению сбежавших жертв насилия семьям. Мы очень часто с этим сталкиваемся: и московские, и петербургские, и другие полицейские ведут себя в этом отношении одинаково. В нашу кризисную квартиру в Махачкале ворвались совместные силы чеченской и дагестанской полиции. Почему приехала полиция из другой республики? Видимо, к проблеме сбежавших женщин они подходят сообща.

“Женщины, которые еще недавно могли проклинать своих мучителей, вдруг остро ощущают, что нужны своей семье и должны терпеть все проблемы”

Особые правила действуют и внутри самих республик. Адвокатки из Ингушетии и Чечни признавались, что «боевиков легче защищать, чем женщин». На заседаниях суда женщин поддерживают только их близкие, а на защиту мужчин приходит огромное количество сочувствующих. Возьмем дело Шемы Темаговой, которую муж чуть не убил лопатой, ударив по голове сзади. Его выпустили в зале суда! На слушание дела приходило много мужчин, которые его поддерживали. После рузмана [прим. Пятничного намаза] они собирались, приходили в суд, и сидели там, одобрительно кивая. Аргумент о том, что «жена вела себя плохо и доставала мужа» здесь для многих убедителен. 

Адвокаткам тяжело работать, потому что на них постоянно давят и стыдят: «Посмотри, за кого ты заступаешься! Ты что, за «проститутку» заступаешься? Да ты из какого рода?» и так далее. Часто адвокатки работают над одним делом в паре, а на суды ходит не чеченка или ингушка, а русская, потому она менее чувствительна к такого рода манипуляциям. Я так работала со своей коллегой над делом о групповом изнасиловании. Мужчины в зале ожидали, что мы просто смутимся и опустим глаза, потому что для нас невыносимо произносить и слышать слова, описывающие сексуализированное насилие. Они всегда рассчитывают на такой ход дела. 

Когда женщина пытается сделать так, чтобы дети остались жить с ней или забрать уже похищенного ребенка, она также сталкивается с серьезными сложностями. Она может даже выиграть дело, но на уровне судебных приставов все застопорится. Из солидарности с мужчиной приставы будут саботировать процесс возврата ребенка матери. По ингушским, чеченским и частично дагестанским представлениям, ребенок принадлежит роду отца. Поэтому выиграть дело — это еще не все: нужно еще добиться, чтобы решение суда действительно было исполнено.

— Существуют ли на Северном Кавказе еще какие-то самоорганизованные инициативы или группы взаимопомощи, которые борются за права женщин? 

— В Ингушетии есть команда, ведущая канал «Что хочу сказать, Мадо». Там же был дискуссионный клуб, который дерзнул заговорить о феминизме, чтобы разобраться, что именно в нем так беспокоит общественность. Планируемую дискуссию сразу же зарубили. Это настолько возмутило людей, что они начали следить за девушками, угрожать им, выкладывать личные данные, связываться с их родными, призывать «разобраться». Что касается Чечни, то тут говорить о каких-то самоорганизованных группах не стоит, потому что тем самым их можно попросту подставить. В Дагестане полегче, а лучше всего дело обстоит в Северной Осетии. Там есть организация «ХОТÆ» [прим. в переводе с осетинского «Сестры»], которое основала Агунда Бекоева вместе с единомышленницами. Они говорят о проблемах женщин и некоторые из этих проблем пытаются решить. В Дагестане еще была группа девушек, которые вели паблик «Феминисткой Дагестан». 

“Потакать тем традициям, которые угнетают женщин, чтобы не ссориться с местными мужчинами — это сознательно проводимая политика государства”

Вообще, на Северном Кавказе много людей, которые не ассоциируют себя с феминизмом, но при этом стоят на вполне феминистских позициях, отстаивая права женщин в тех границах, в которых считают возможным. И я считаю феминистской борьбой любую защиту прав женщин, которую сами женщины инициировали. Защиту любых прав, в том числе в рамках ислама — а с этим на Северном Кавказе тоже не все гладко. Я как-то видела забавные рассуждения в одной из мусульманских групп: «Братья, мы сами виноваты! Если бы уважали женщин согласно исламу, феминистки бы к нам не проникли». И они в чем-то правы, потому что если бы люди следовали мусульманским предписаниям, женщинам реже пришлось бы бежать и обращаться к нам. Например, мне поступило обращение о том, что муж вымогает у жены денег за развод. Вообще-то предполагается, что если женщина хочет развестись, ей нужно выплатить «махр»: в исламском семейном праве — это имущество, которое муж дарит жене при заключении брака. Это может быть квартира, кольцо, все что угодно. Но все эти решения принимаются мужчинами, а они считают женщин недалекими существами и трактуют предписания так, как удобно им. У нас были кейсы, когда мы обращались к представителям исламского духовенства, если от заявительницы есть такой запрос. 

— Насколько женщины на Северном Кавказе включены в общую политическую и активистскую повестку?

— Женщины довольно хорошо представлены в разных организациях. Например, в «Команде против пыток» много женщин. В дагестанском «Мемориале» тоже работало много женщин. Если говорить о низовых инициативах, то в Махачкале существует активистская группа с градозащитной и экологической направленностью «Город наш». Она возникла, когда городская власть пыталась уничтожить единственный парк в Махачкале и поставить там музей «истории России». Тогда многие вышли на защиту парка, и активистская группа осталась и работает до сих пор. 

В Дагестане женщины политически активны. Это можно увидеть на примере протестов против мобилизации. Перед дагестанским митингом была попытка протеста в Чечне, и нашлись женщины, которые вышли на улицы. Но мы хорошо знаем, чем это закончилось: их притащили куда надо, вызвали мужей и сказали им, чтобы избили своих жен, если не хотят, чтобы это сделали полицейские. Кроме того, сыновьям этих женщин вручили повестки. В Махачкале все прошло мягче, женщины там свободнее. Но надо понимать, что они никогда не выходят ради себя — они всегда выходят ради мужчин в своей семье. Это социально одобряемый протест, и даже силовики считают, что женщины имеют право защищать своих сыновей, братьев, отцов и мужей. 

Также нужно понимать, что в целом дагестанский митинг не был антивоенным, он был против мобилизации. Однако были и те, кто имел более четкую политическую позицию, многих из них задержали, и были случаи избиения и унижения женщин в полицейских участках. В таких случаях женщины редко заявляют о побоях. Как замечает руководитель северокавказского филиала «Комитета против пыток» Екатерина Ванслова, для того чтобы возбудить дело, необходимо проходить судебно-медицинскую экспертизу и задокументировать следы насилия. Для мусульманок это может быть недопустимо, потому что, во-первых, потребуется раздеваться (и скорее всего перед мужчиной), а во-вторых, фотографии обнаженных участков тела отправят в прокуратуру. Политически активные женщины на Северном Кавказе более уязвимы в ситуациях столкновения не только с мужским насилием, но и с насилием государства.

Рекомендованные публикации

После медиа
Военная экономика и куриные яйца
Posle media
Истоки одержимости
Навальный и мы
Навальный и мы
После медиа
«Уголовники знают свой срок службы, а мы — нет»
После Медиа. Posle Media. Инна Карезина
«В социальной жизни ничего не происходит без человеческих усилий»

Поделиться публикацией: